Из рассказов моего дедушки Мойше: Когда молодого Мойше принимали в камунисты (дело было в Бердичеве где-то в начале 30-х) вместе с ним собеседовали на предмет вступления с каким-то важным сельскохозяственным лохом. Человек от сохи имел не очень высокий ай-кью и не мог ответить не на один вопрос тройки за столом, декорированным кумачовой тряпкой и стаканом с пыльной водой сподкрана. Но он нужен был Дракону. И задали ему простой вопрос, указав на высящий на стене портрет Кырлы-Мырлы - хто эта, знаешь? Конечно знаю, ответил аграрий - Тарас Бульба!

Так просто вспомнил. Я всегда деда Мойшу весной вспоминаю.

Заранее пердупреЖЖдаю - кому-то это может покажется оскорбительным. Это значит что Вы не разделяете взгляды дедушки Мойше. Токо и всего.
Дитя революции, освоитель ПалестинскЕврейской автономии и мой любимый дедушка Миша делил народы следующим образом:
1. Евреи мужского подвида именовались "менч", а женского - "фэйгеле"
Примечание: Некоторые молодые (и не очень) особи женского подвида с промискуитетными наклоннастями проходили под кодом " а шэйнэ никейвкэле"
2. Все неивреи (как Вы сами понимаете) обозначались термином "гои"
3. Но существовал в категории "гои" особый подвид, который именовался "койлерс". Так Мойшеле ласково обозначал украинцев, от которых натерпелся во время погромов гражданской войны на Украине. Тов. украинцы, если ваши прадедушки в этих погромах не участвовали, то Вы на этот термин можете не обижаться. А если участвовали.. то уж.. сами понимаете..
4. Фсех представителей азиатских народов, начиная с юрких мелкокалиберных камбоджийцо-лаосцев и заканчивая здоровенными китайцо-корейцами, великий интернационалист и член ВКП(б) Мойше определял термином "воши".
5. И в заключение - афроамериканцы, афроевропейцы и прочие афроафриканцы были описаны так: "Захожу в автобус, сидит, глаза красные -  а звэр! "

Вот такая дружба народов.

Пишу очень важный для себя пост. Он логически выходит из разговора в предыдыщем посте.

За несколько лет до смерти мой дедушка Миша попал в приёмный покой госпиталя.  Я в это время работал в другом месте, но в том госпитале, куда он попал, долгое время работал, учась в колледже и многие меня там знали.
Значицца так, мне звонят из ER на работу и говорят, что привезли моего Мойше.  Я, как был, в скрабс, прыг в машину, 15 мин. по хайвею, нарушая все мыслимые правила, и вот я возле постели деда.  Глаза сразу нащупали монитор - на нём всё нормально, цифра правильная попёрла.  Пронесло в этот раз.  Мойше заметно напуган ( у него был послеинфарктный сердечный приступ с арритмией), но уже хорохорится.  Чтобы придать значимости инциденту, говорит: "Ну всё,  Жэничкэ, пришло время. Отжил.."  И смотрит, прикрыв один глаз, каков эффект.  Эффекта нет.  "Неа, деда, не сейчас.  Тебе ещё жить и жить, посмотри на цифирь."  (Жить ему оставалось год с небольшим..)
Мойше порозовел, поправил подушки и попросил сока.  Сидим, болтаем, - ждём выписки домой.  Тут подходит PA (Physician Assistant) - в Союзе ( да и, наверное, сейчас в России-Украине) фельдшер, а здесь бааальшой человек, типа доктор на меньшей зарплате.  Отозвал меня Пи Эй в сторонку и говорит:  "А Вы не думали о изменении дедушкиного статуса кода ( это когда не спасать, не интубировать если уходит..)
И я, который присутствует при  таких разговорах с родственниками больных довольно часто, растерялся.  Ответственность решать это ОДНОМУ МНЕ. Я не был готов и честно сказал об этом.  Несколько дней позже мы посоветовались с мамой и решили..  Дедушке сказать это было нельзя, советский человек такие вещи не понимает - его ответная реакция была бы предсказуема: " ... заживо меня хороните.."  И пойди, обьясни, что для него, с двумя инфарктами, эмфиземой и раком на борту, такое "спасение" обернётся в долгоиграющую агонию..  Пойди, обьясни..

Это очень необходимый шаг.  Те больные, которые способны, обьективно и трезво оценивать ситуацию, и не делают этот трудный шаг, по-моему ( я повторяю ИМХО ) - эгоисты, которые перегружают тяжелое решение на плечи своих близких.  Я не имею ввиду своего дедушку Мойше и других "наших" старичков, ментальность другая.  А говорю о нас, когда мы..

Михаил Исаакович Медведь.

Мойше.

Его уже нет 8 лет. Осталось доброе, светлое чувство.  Осталась его улыбка.  Мои друзья, которые Оттуда, и которые Здесь,  при упоминании его имени, улыбаются.  Дедушки Мойши нет, а остались его рассказы, его смех, его идиш..

А я помню, как за несколько лет до его смерти,  я, мама и дед сидели на полу в тёмной комнате у камина и смотрели на  потрескивающие дрова.  Была осень, за окном было сыро и мерзко, а нам было хорошо и уютно втроем.  Так, как может быть хорошо трём близким, любящим друг друга людям,  когда на улице холодно и слякоть, а в доме тепло, сухо и мечутся огненные отблески на стенах комнаты.  Каждый думал о своём.  Огонь медленно затихал и только время от времени  рождались и с треском умирали яркие искры.  Дедушка смотрел на искры, смотрел, а потом сказал:  " Вот так и в жизни. Вроде затихает жизнь, и вдруг ниоткуда одна-две искры появляются и ярко освещают всё вокруг, перед тем, как затихнуть навсегда "
Институтов он не заканчивал.  Среднюю школу тоже..

Спи спокойно, Мойшеле.  Пусть земля тебе пухом будет.

Этот снимок был сделан в январе 1998 года, за несколько дней до смерти моего дедушки Миши. Деда Мойше. Михаила Ивановича, как звали его воры и пьяницы с беспокойной Пильникарской, улицы моего детства во Львове.
Через несколько дней ему бы исполнилось 97 лет. Вы говорите: " столько не живут"; может быть вы и правы, но у моего деда Миши любви к жизни, доброты и наивной, почти детской, доверчивости к людям хватило бы на несколько жизней. Дед полностью заменил мне отца, не торгуясь, покупал мне любую шмотку, которую приносили к нему на работу спекулянты, водил меня посмотреть на Деда Мороза и ёлку, которую устанавливали на стометровке, в центре города. Это он меня первый побрил, скрывая слёзы гордости и боли. Это с ним мы ходили на футбол и спорили до хрипоты о том кто же сильнее - канадские хоккейные профи или первая пятёрка ЦСКА.
Его любили, все кто его знал. Мои друзья до сих пор цитируют его смешные, полные юмора выражения, настоенные на смеси идиша, украинского и русского языков. Он заложил, те моральные устои и принципы, которые определяют меня как человека теперь и я постараюсь донести их до сына. Которого, как вы уже поняли, конечно же зовут Мишенька. Вечный работяга, работавший с 7 до 70 лет, переживший сталинскую тюрьму и Сталинград, ранения, инфаркты, эмиграцию...

На эту фотографию я не могу смотреть без волнения. На ней взгляд человека, полный мудрости и спокойного понимания Ухода. Прощальная улыбка... Пусть тебе земля будет пухом, Мойшеле...